Евгений Антипов (anti_pov) wrote,
Евгений Антипов
anti_pov

Category:

ДВОРЕЦ В ГЕЛЕНДЖИКЕ

И ТРИ КУРТКИ ЗАМШЕВЫХ

Блогосфера взволнована: гарант переписывает историю. В частности, убийство Малютой Скуратовым митрополита Филиппа он, гарант, назвал одной из версий. Подробно негодует экс-теле-журналист Караулов. Рефрен «Только не надо смеяться» Караулов использует в своем ролике постоянно, а смеяться все равно хочется. Во-первых, Карамзин, на которого постоянно ссылается Караулов, как на бесспорный авторитет, не был очевидцем описываемых событий. Во-вторых, источником его достоверных сведений были: Генрих фон Штаден, Джером Горсей, Бальтазар Рюссов, Антонио Поссевино, Альберт Шлихтинг. Можно внимательно рассмотреть их свидетельства. Это долго, но забавно.

Впрочем, не только иноагентов цитирует Караулов. «Вошедши в келью святого Филиппа, Малюта Скуратов с притворным благоговением припал к ногам святого и сказал: “Владыко святой, дай благословение царю идти в Великий Новгород”, на что святой отвечал Малюте: ”Делай, что хочешь, но дара Божьего не получают обманом”. Это слова Дмитрия Ростовского, из которых вообще-то следует, что Малюта убил Филиппа по своему усмотрению, поскольку царю его ответ передать не успел. Впрочем, и Дмитрий Ростовский родился через 80 лет после диалога.

А если совсем кратко, то достаточно одного простого вопроса: за каким благословением поехал Иван Грозный к митрополиту Филиппу, если Филипп не был митрополитом уже два года?

Даже обидно как-то, но Караулов совсем не упоминает Курбского. (Поляки из ехидности, что ли, называли его Крупским). А ведь — жертва конкретная. Объясняя свой побег «нестерпимою яростию и горчайшей ненавистью», бежал в Литву князь Курбский Андрей Михайлович, бросив войска и крепость — бросив во время боевых действий. Правда, по застенчивости Андрей Михайлович умалчивает, что перед этим он три года переписывался с польским королем. И бежал Андрей Михайлович не просто, а возглавив затем войско противника.

Для обоснования своей позиции Курбский повествует о соборно избранном митрополите Германе, навлекшем на себя немилость Грозного из-за опричнины: Герман наедине «тихими кроткими словесы» обличив царя, тут же схлопотал не то отравление, не то удушение. Но в современных источниках нет информации о статусе Германа как митрополита, что роняет легонькую тень на компетентность случайного и единственного свидетеля царских бесед наедине, зато есть описание участия Германа в избрании 25 июля 1566 года митрополитом Филиппа. И умер Герман мирно через полтора года после своего удушения-отравления.

Ну очень убежденно и убедительно пишет информированный Курбский о трагической кончине Корнелия Псковского и Васиана Муромцева в 1577 году: кончина их была ужасной, через раздавление специальным каким-то агрегатом. Давильный агрегат, конечно, воспламеняет читательское воображение, отчего сказание становится особо достоверным, однако о насильственной смерти преподобного со своим учеником в других источниках нет и намека. В «Повести о начале и основании Печерского монастыря» о смерти Корнелия, умершего все-таки на семь лет раньше, чем это указывает информированный Курбский, говорится лишь, что преподобный, очень по-доброму встреченный царем, «от тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище». Конечно, если правильно прищуриться, в конфигурации этих строк можно увидеть и давильный агрегат. Особенно в словосочетании «предпослан к Небесному Царю». К сожалению, означает это лишь то, что царь лично отпевал Корнелия.

Чтобы придать своим претензиям аргументированность и системность, Курбский составляет «Историю князя Великого московского, о делах, услышанных от проверенных людей и виденных своими очами».

От старика Курбского осталась и масса всяких судебных исков по наследственным, бракоразводным, уголовным, земельным тяжбам. Судился со всеми, ибо любил Курбский-Крупский бороться за правду. Антураж бегства правдоискателя на демократичный Запад тоже красноречив.

Бежал он не один, а с группой в полтора-два десятка крутых пацанов, но жену и ребенка забыл – оставил на съедение Грозному. Грозный, впрочем, никого есть не стал и даже отпустил семью во след забывчивому воеводе. Воеводу понять можно, весь объем памяти был занят не менее существенной информацией. По крайней мере, у воеводы с собой было: 500 талеров, 300 золотых, 44 рубля, 30 дукатов. Нумизмат. Но польские погранцы, приняв, что ли, князя за сына турецкоподнанного, обчистили его самым бесстыжим образом, отобрав и лошадь, и модную шапку.

Ну и спрашивается, была ли у Курбского какая-то особенная мотивация для клеветы на Московского царя? Почти никакой. Все, что он получил от Сигизмунда-Августа в качестве компенсации за утраченную коллекцию и особенно за свое писательское усердие, это 38 деревень и территорию в Прибалтике, размером с современную Эстонию. Стал Курбский и обладателем замков, каковых в Московии у него не было. Замки пригодились: в одном таком сидели местные евреи, у которых по старой боярской привычке Курбский выбивал деньги. Поскольку расставаться со своими деньгами евреи никак не хотели и сидели в яме с водой аж полтора месяца, то, вдохновляемый сценами мужества и мук, о деспотии Московского царя Курбский пишет в это время с особой достоверностью.

Но не надо смеяться.

Ведь страшные вещи описывает в своих хрониках и ливонский хронист Бальтазар Рюссов: трупы казненных запрудили Волхов, и вода заливала цветущие луга. Описывает смачно, убедительно, словно с натуры срисовывает. Только вот луга у хрониста цвели в январе. Однако немчуре вторит английский дипломат Джером Горсей, называя конкретную цифру новгородских жертв: 700 тысяч (все население Новгорода было в 30 раз меньше).

Потоки крови, приписанные Грозному, имеют свойство течь в любую сторону, не согласуясь ни с какой логикой, а недоумения аналитического рода прекрасно разбиваются о формулировку «самодур».

У многих российских самодуров есть одна общая и, действительно, странная черта: имея для казни все юридические основания, они почему-то используют какой-нибудь дурацкий предлог. Например, Юрий Кашин двоюродный брат Грозного, проходивший по делу о покушении на царя, казнен за отказ плясать в маске.

Бомелия врача-иностранца поздние источники тоже с удовольствием представляют жертвой режима, однако современные источники говорят и о предательских сношениях Бомелия с польским королем Стефаном Баторием, и о том, что казнен он был за лживые доносы: стараясь спровоцировать в царе «болезненное расположение духа и своими наветами погубил много бояр и народа».

Смерть же затворника Арсения к злодействам преступного режима не приплюсована, что, в принципе, тоже странно. А после подавления восстания в Новгороде пришел к Грозному преподобный Арсений Затворник: государь, по дороге, которой ты собрался идти на Псков, идти нельзя, опасность; Святый дух мне глаголаши, я тебя поведу. Но наутро преподобного нет. Послали в келью, а преподобный зарезан. Этот эпизод оставлен без соответствующей интерпретации и намеков на Грозного, а ведь по одной из версий святому Корнелию Грозный отрубает голову без объяснений, не слезая с коня: как увидит, бывало, царь святого Корнелия, так и рубит ему голову.

Еще одна страшная история, сообщенная Джеромом Горсеем, гласит, что после постройки храма Василия Блаженного Грозный повелел казнить зодчих Ивана Барму и Постника — так, от самодурства, на всякий случай. Но через пять лет после казни Иван Яковлевич Барма по прозвищу Постник (одно лицо) построил Казанский кремль: Благовещенский собор, Спасскую башню и еще что-то. В летописях вообще не упоминается о таких оригинальных формах поощрения, как смерть. Но есть информация иного рода: когда Грозный стал усиленно приглашать в Россию западноевропейских мастеров, Польша и Ливония начали этих мастеров арестовывать и обратились к западноевропейским государствам с предложением о запрете въезда в Россию кого бы то ни было. Сейчас это назвали бы санкциями.

Но в чем же сыр-бор, за что санкции и почему в 1570 году русскому царю пришлось выступить против русского города? Даже двух.

Так вот, в 1570 году был раскрыт заговор о переходе Новгорода и Пскова под юрисдикцию только что созданного союзного польско-литовского государства – Речи Посполитой. Поэтому «надуманный предлог для разорения Новгорода по доносу некоего бродяги Петра», по сути, не был таким уж надуманным.

В связи с проведением конституционных реформ Грозного в России и появлением такого неожиданно сильного игрока на мировой арене, Московия наполнилась какими-то мутноватыми заграничными персонажами. Персонажи ищут инвариантных союзников, ведут переговоры, вербуют лоббистов, агитируют из-под полы. Без науськиваний Новгород бы не поднялся.

Оршанская пропаганда, использованная еще при царе Василии, после того, как Василий вернул Руси Смоленск, набирает новую силу и запускает долгоиграющие корни. В этих корнях запутается еще не оно поколение доверчивых российских историков, тем более, что вся Европа в такой версии заинтересована.

Образ русского царя-злодея поддерживает еще один непредвзятый источник: Генрих фон Штаден Вестфальский. Впрочем, сочинения фон Штадена введены в научный оборот лишь в ХХ веке и до сих пор их достоверность не определена. Этот шпион-нелегал возглавлял небольшой отряд опричников, участвовал в походе на Новгород 1570 года, совершал набеги на села и монастыри. Из 12 лет, проведенных в Московии, 6 в опричнине. Все с его слов. Но вот сдается, что герр фон Штаден назвался опричником, дабы повысить свой статус в глазах покровителя Рудольфа II, императора Священной Римской империи. В опричнину же отбор был очень тщательным, в два уровня посвящения, и католик опричником быть не мог по определению. Да и биография фон Штадена слишком криминальна для статуса опричника: приговор по уголовному делу, вместо тюрьмы бега, военный разбой (набеги с польским отрядом на Юрьевский уезд), хоть и по другому уголовному делу, но отсидка. Выйдя на свободу, фон Штаден как раз и перебирается в Московию. А вот вернувшись в Европу, представляет Рудольфу II прилагавшийся к описанию Московии проект «Обращения Московии в имперскую провинцию»: Иван Грозный тиран, московиты нехристи, «монастыри и церкви должны быть уничтожены». Горячо фон Штаден пишет об ограничении свобод в Московии, в частности о запрете продавать водку в харчевнях, мол, Грозный считает, что это способствует распространению пьянства.

Поскольку само число жен Грозного хоть и криминально, но не способно уронить глухую тень развращенности, эдак сбоку благодаря информированности честного Курбского, проклевывается тема извращенности. И все это в красках, в красках. Упоминавшийся благородный англичанин Джером Горсей, знавший царя лично, покручивая ус и мигая голубыми глазами, цитирует рассказы Грозного о том, как тот растлил тысячу дев, а тысячи своих детей сам же убил. И в землю закопал. И надпись написал.

Действительно, вокруг Грозного мрут многие. Как жены мрут, так и дети: Анна, Мария, два Дмитрия, Василий, Иван, Евдокия. Но уж старшего Ивана Грозный убил лично, факт известный. Кто сомневается, может в Третьяковке посмотреть картину Репина.

И псковский разгневанный летописец сообщает: «Лета 7089 государь царь и великий князь Иван Васильевич сына своего большаго, царевича князя Ивана Ивановича, мудрым смыслом и благодатью сияющаго, аки несозрелый грезн дебелым воздухом оттресе и от ветви жития отторгну осном своим, о нем же глаголаху, яко от отца ему болезнь, и от болезни же и смерть».В пышной сей метафоре царевич уподоблен незрелому плоду, который стряхнул мощный порыв ветра. Говорили, сообщает уже простым языком летописец, что отец был причиной смертельной болезни царевича. И только. В письме самого царя, написанного за десять дней до смерти сына, говорится о тяжелой болезни.

Но в другой псковской летописи, правда, тоже со ссылкой на слух, есть четкая фраза о том, что «сына своего царевича Ивана того ради остнем поколол, что ему учал говорити о выручении града Пскова». Из сказанного, впрочем, все равно не следует факт убийства, да и сам источник этот несколько подмочен крокодилами, поедающими людей: «Того же лета изыдоша коркодили лютии зверии из реки и путь затвориша, людей много поядоша, и ужасошася людие, и молиша Бога по всей земли; и паки сопряташася, а иних избиша. Того же году преставися царевич Иван Иванович». И если тема крокодилов остается под вопросом, то по поводу царевича вопросов нет: царевич не интересовался ни внешней, ни внутренней политикой. Мысль о государственной власти была для него в тягость.

В иных источниках о насильственной смерти царевича ни буквы.

Московская летопись, Пискаревская, Новгородская, Морозовская все точно указывают день, в какой-то указывается точное место, но некоторые путаются во времени. В одной говорится «в 12 час нощи», в другой «на утрени». Но даже ссылок на слухи о криминальной версии нет.

Однако версию убийства авторитетно подтверждает Антоний Поссевин, иностранец. Иностранец же, как известно, врать не станет. Только у него убийство происходит из-за невестки. А поскольку история с невесткой обнаруживает полное незнание регламента и уклада дворцовой жизни, Поссевин меняет «бытовую» версию на более весомую, «политическую». Снова описываются и царский гнев, и криминальные детали. Неувязка только с местом действия. Пискаревский летописец: «…преставление царевича Ивана Ивановича в слободе Александрове». То есть умер царевич в Александровской слободе, до которой два-три дня езды, а Грозный был в Москве. Да и сам Поссевин приехал в Москву, когда царевич был уж несколько месяцев как похоронен.

Впрочем, конфликт царя с царевичем был за три месяца до смерти царевича. И хотя исследование останков не обнаружило следов крови в волосах, анализ костных тканей царевича, «убиенного отцом во гневе», любопытен: превышение норм мышьяка в 3,25, а ртути 32,5.

Но какой смысл уважаемому иностранцу ретранслировать злобные слухи?

В последней трети XVI века римско-католическая Церковь начинает проводить активную политику изменения культурного и национального самоопределения русских под политическим контролем Речи Посполитой, то есть Польши. И ключевой фигурой в этой истории является как раз Антоний Поссевин, который уполномочен вести переговоры на высшем уровне между Речью Посполитой и Москвой в 1581 1582 гг.

Однажды этот иезуит, наблюдая службу в Успенском соборе, аж выбежал из храма, «убоявшись потерять свою веру». Более уравновешенный Джером Гарсей, отмечая способность московского царя вместе с семьей зачастую на коленях и по четыре раза в день отстаивать службу, делает чисто английское умозаключение о явных признаках слабоумия представителей русской монархии. (Вообще, с тех пор в европейской трактовке все русские цари делятся на две категории: кровопийцы и слабоумные).

И вот, убедившись, что Москву нельзя соединить с латинством, Поссевин меняет стратегию: сначала надлежит обратить в унию Русь Литовскую, присоединить к унии Новгород и Псков, а затем уже через нее вовлечь Русь Московскую. И Поссевин разрабатывает изящный идеологический ход: оспорить у русского царя титул «всея Руси», поскольку Белая и Червонная Русь во владениях польского короля. Поссевин проводит миссию по расколу духовного единства русских. Идея состоит в том, чтобы против православного государства использовать создание народов-адептов, лояльных к Риму и Польше. С этого времени, кстати, и начинается полонизация русских, а также русского языка на Украине. Главным же препятствием в осуществлении проектов откровенного шпиона Поссевина является русский царь. И смерть русского царевича очень даже можно использовать — убив двух зайцев в лице одного наследника.

А ведь на всю эпоху правления Грозного можно взглянуть как раз под таким, и даже еще более острым, углом. Вокруг русского царя методично умирают все, в ком он нуждается. Умирают жены, особенно умирают дети и особенно сыновья, престолонаследники. Наследники царя-реформатора. Если смерть получается шумной, надлежит кричать «держи убийцу!», но лучше бы, чтоб все натурально. И посему в намеке летописца, мол, причиной смерти наследника (наследников) был Иван Грозный, никаких наветов на Грозного нет — если читать намек правильно.

Гибель престолонаследников можно было бы списать и на судьбу, поскольку процесс этот продолжался уже без Грозного. Если бы не трогательные нюансы. Английский дипломат Джайлс Флетчер за несколько месяцев до несчастного случая в Угличе роняет в письме — только не надо смеяться — безобиднейшую фразу: «Царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного вскоре будет убит, и власть в России переменится».

А что там с Филиппом? Ведь, Караулов в этом вопросе тверд: на совести самодура-Грозного митрополит Филипп. (Которого сам же подталкивал на управление метрополией, убеждал, что скромность, конечно, украшает, но украшений должно быть в меру, да и предстоять перед Господом за всю страну это не столь почетно, сколь ответственно). Составленная царем грамота делает митрополита фигурой надструктурной, неприкасаемой, лишает бояр возможности властных манипуляций. Такой альянс светской и духовной властей делал всю вертикаль слишком сильной в глазах коллаборационистов. Для идеологических диверсий используются любые предлоги: проходит год, в перехваченных письмах польского короля Сигизмунда и литовского гетмана Хоткевича к высшим представителям русской элиты все то же стандартное предложение переметнуться; а в ходе следствия под удар поставлен и Филипп, материальчики собраны.

Обличительные речи митрополита Филиппа, которые историки приводят как доказательство антагонизма и оснований для репрессий, строго говоря, не имеют научного подтверждения. То есть совсем не факт, что эти речи были Филиппом произнесены. Зато мотивация шептунов ясна: между царем и митрополитом вбивают клин, вертикаль власти дает крен. Тактика проста: клеветать митрополиту на царя, царю на митрополита. И главное — не допустить очного выяснения. Мудрый Филипп прочитывает интригу и говорит о нависшей над ним смерти. Царь тоже не лох, ему 41 год, он требует четких доказательств вины Филиппа. Поскольку убедительного компромата в Москве собрать не удалось, его подготовили на Соловках. В числе «свидетелей» оказался и ученик Филиппа, весь такой предощущающий епископскую кафедру. Сработало. Царь пытается защитить Филиппа и на суде. Но обвинительная база выбрана умно: поскольку простая «политическая неблагонадежность» не прошла бы, предъявлены некие давние факты. После снятия с должности митрополита направлен в московский монастырь при хорошем содержании, однако заговорщики продолжают интриговать и отправляют его в Тверь. Но еще через год, во время новгородских событий, возникает реальная угроза раскрытия сети заговора, а след тянется и к оппонентам Филиппа. Филипп же, естественно, обретает статус источника слишком информированного.

Грозный все понял, на оппонентов Филиппа пала опала, но исключительных мер от жестокого деспота, как всегда, не последовало. Высокие чины лишились высоких чинов, те, кто помельче, были отправлены в дальние монастыри. По дороге, впрочем, кто-то и помер от болезни. Но руку Москвы вряд ли стоит искать ключевые фигуры отделались исключительно дрожью. Новгородскому архиепископу Пимену, чью вину доказывало письмо к Сигизмунду, было сказано гневно: «Злочестивец, в руке твоей не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты хочешь вонзить нам в сердце. Знаю умысел твой. Отселе ты уже не пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель венца мономахова».

При расследовании новгородского заговора свидетельский приоритет царь отдает церковным авторитетам, вне зависимости от высказываний в свой адрес. И посылает Малюту Скуратова за Филиппом, ибо пролить свет может как раз Филипп. Вот и ответ на вопрос, зачем Иван Грозный поехал к бывшему митрополиту. Но, прискакав, Малюта застал только скорбную процессию похорон. Произошло то, что Филипп и предсказывал. При таком раскладе уж лучше бы Малюте и не скакать было: сам визит тихо, но лихо трансформируется в удушение опального митрополита руками кровавого опричника по прихоти жестокого деспота.

Караул!


Tags: Малюта Скуратов, митрополит Филипп, президент Путин
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 310 comments

Recent Posts from This Journal