Е.Антипов. Проект памятника А.А.Ахматовой в Фонтанном доме. 1995г.

Сегодня в теленовостях опять всплыла тема репрессий. Зачем она всплыла, как-то не понятно, ведь фраза Президента про миллионы жертв давно запомнена и зарублена на наших носах. Понятно, миф этот про миллионы устойчивый, а Президенту резких движений делать не положено. Одно слово смущает в этой проверенной формуле – расплывчатое «миллионы». Именно эта расплывчатость позволяет оперировать цифрами от 10 до 50 миллионов. А Солженицын даже называл 110 миллионов. Но в архивах хранятся совсем другие цифры: в 1930-1940гг. по ст.58 осуждено 1.300.949 человек, всего же в 1930-1953гг. по ст.58 (номер статьи менялся) осуждено 1.975.332 человека. Округленно – 2 миллиона, что вполне укладывается в фигуральную категорию «миллионы жертв». Но 2 миллиона – осужденных, из них расстреляна была треть. На самом деле, число немалое, чтобы вспоминать советскую историю с покачиванием головы. Но любые подлоги, передергивания, подтасовки вызывают совершенно бессознательную реакцию протеста. И чем очевидней подлог, тем сильнее чувство протеста. Действительно, кому и с какой целью надо вылепливать мое (наше) сознание с такими искажениями? Чтобы, глядя на миллиардное воровство, мы вспоминали утешающее «но ворюга мне милей, чем кровопийца»? И чтоб по струночке ходили, иначе…

С политиками все понятно, им надо решать вопросы своего бытия, а значит, переводить стрелки куда подальше – на примере Л.Берии можно наблюдать, как ответственным за Большой террор был назначен человек, как раз положивший конец Большому террору, – но «люди мыслящие» и, особенно, творческие, которые так любят выкрикивать фразы о свободе мысли, в этом контексте могут вызвать только восторг.

Был я как-то на дне рождения у приятеля своего: он руководитель архитектурной мастерской, контингент у него соответствующий – еще молодой, еще полутворческий. Вопросы задают, а я, как непьющий, отвечаю и отвечаю. Блеснул, было, парадоксальностью суждений – а точнее, наблюдений, – и чуть не погиб в когтях  двух уже вполне творческих дамочек уже вполне зрелого возраста. А всего-то – сопоставил численность заключенных в период Большого террора 1937-38гг. и во времена безудержной гласности 1998г, получилось на миллион больше (в пользу свободной России). При равном-то населении.

Мне, собственно, что, я только цифры называю, благо, перестройка материалы рассекретила. А у вас, что, другие цифры, – спрашиваю. А нам правда важнее цифр – вопиют дамочки. Это как? – съежившись, интересуюсь я и получаю историю про Зинаиду Михайловну, у которой соседкиного мужа загребли за то, что он не донес на товарища, а вместо этого смеялся в неположенном месте.

Я же, неугомонный, опять за свое: госдумовский справочник подсовываю, а там графики всякие нарисованы, цифры в столбик, и получается, что со свободными 1990-ми только Великая Отечественная война может потягаться, а про репрессии и говорить нечего. Но творческие дамы рекомендуют мне справочник засунуть, не вспомню, куда, а сами опять давай про Зинаиду Михайловну причитать. Меня, конечно, интерес разбирает, чего далась им эта Зинаида Михайловна. А дамочки мне в лицо так: да потому что муж соседки Зинаиды Михайловны – тоже человек.

Так вот оно что – человек. Минуточку, а в 1990х убивали не людей? Почему кинохроника и транспаранты нам важнее сегодняшней жизни?

А дамочки мне каверзную штуку предлагают: вот у соседки Зинаиды Михайловны муж, а я, если не окончательный врун, должен назвать погибших в 1990х. Ну?

А что «ну», я, зануда, взял и сосчитал. И оказалось: 12 убитых и двое пропавших только из числа моих знакомых и друзей. Причем, кое-какие убийства попали в категорию громких, о некоторых мы все знаем. Итого, с пропавшими, четырнадцать. А сколько репрессировали мужей у соседки Зинаиды, как ее там?

И получалось, что я вроде как репрессии оправдываю. Но никаких репрессий я не оправдываю, я просто за таблицу умножения, за периодическую таблицу Менделеева, ну и за хронологическую таблицу в целом. То есть за порядок в голове, за контроль и учет, за системность мышления. Но та же системность мышления нам и вопрос подсовывает, неужели среди арестованных во времена репрессий все были невинны? Такого не бывает, чтоб брали только невинных. В конце концов, без административного ресурса голод 1932-33гг. не стал бы народным бедствием, это уж факт. Впрочем, при всех режимах – по статистике опять же, – 3% сидят невинно осужденные. То есть огульности, формализма «для отчетности», заказных дел, элементарной корысти в правоохранительных структурах всегда хватало, и в далекие времена ходить не надо. Поэтому, восклицая о соринках в глазах истории, я придерживаюсь принципа четкой классификации соринок. Да, я зануда, меня, может, поэтому и девушки не любят.

Как зануда, в частности, активно не люблю идеологем, типа «совок» или «хомо советикус». Есть в них что-то предсмертно-патетическое и угодливо-кокетливое одновременно. Не люблю. Но, не смотря на мою нелюбовь, эта категория приматов существует. И характерный признак ея – острая потребность в идеологии. «Гадкие лебеди» не могли жить без информации, а «советикусы» не могут без идеологии. О, не то что б без системы идеалов, а именно без советской идеологии, неважно с каким знаком: в пионерские годы они боролись за право постоять у гранитного Ильича в почетном карауле, а сегодня его – динамитом, за поруганное детство. История вне знамен для них не существует.

Вот недавно и юбиляр-Басилашвили удивлялся круглыми глазами, как это Булгаков остался в литературе, если Сталин его практически вытравил каленым железом. Он что, Басилашвили этот, не знает, что Сталин 16 раз смотрел «Дни Турбиных», не читал воспоминания В.Некрасова (диссидента, кстати), в которых Булгакова (и Платонова!) Сталин называет настоящим писателем, остальных же именует лизоблюдами?

Да и сам лейтенантик-Некрасов за книгу «В окопах Сталинграда» получил Государственную премию по личной инициативе Иосифа, понимаешь, Виссарионовича: прочитал – кстати говоря, – Иосиф Виссарионович правдивую книгу о войне и позвонил Фадееву. А Некрасова даже в списках не было.

Что касается Булгакова, то его пьесы всегда шли с аншлагом, но творческая биография Булгакова, действительно, не была сказкой. В 1929 году пресса его травит за пьесу «Бег» (или «Восемь снов»), вопрос о постановке «Бега» четырежды рассматривается на заседаниях Политбюро, тов. Раскольников называет пьесу антисоветчиной. Под сурдинку снимают и «Белую гвардию». Сталин даже рекомендовал Булгакову написать «девятый сон», большевистский, от греха подальше. Но 28 марта 1930 года Булгаков отправляет наверх решительное письмо, в письме говорится о «глубоком скептицизме в отношении революционного процесса», происходящего в отсталой России, и признается, что «попыток сочинить коммунистическую пьесу даже не производил». Несмотря на такую искренность, Булгаков остается любимым писателем Сталина: через год личным распоряжением САМОГО «Белая гвардия» восстановлена в репертуаре МХАТа.

Принято думать, что в работе с творческой интеллигенцией главное внимание товарищ Сталин уделял «правильной» эстетике. Отнюдь. Любимчиком его был Сварог, лихой художник с бантом на шее, с изобразительной эстетикой вовсе не в духе соцреализма. Сергей Коненков, скульптор экспериментирующий, на двадцать лет застрял с выставкой за границей, вернулся уже после войны – и этот эксперимент ему сходит с рук, даже лауреат. Пытались привести к общему знаменателю другого затяжного эмигранта, мелкобуржуазного Вертинского, но на эти недобрые бумаги Иосиф Виссарионович наложил величавую резолюцию: «оставить в покое». И тоже лауреат. А когда неугомонные критики Вертинского стали настаивать уже с трибуны, что репертуар у него явно не тот, Сталин резонно заметил, что репертуар у Вертинского свой, но если репертуар этот совсем невыносим, то, в крайнем случае, можно и не слушать.

Когда за трехкилограммовый роман Седыха «Даурия» Фадеев хотел давать только вторую премию, поясняя свою позицию тем, что «там неверно показана роль партизан, неправильно отражены некоторые события», Сталин привел писателю-председателю интересный довод: «Это же не публицистика, это же художественное произведение». И когда Эренбургу хотели зажать первую премию, потому что в его романе, видите ли, французы изображены лучше русских, Сталин ловко утер нос своим оппонентам: «Просто Эренбург лучше знает Францию».

Вот так.

И вообще, сталинская фраза недовольному Поликарпову «У меня для Вас других писателей нет», стала крылатой.

Вот Шолохов М.А. в 1937 году вдруг демонстративно отказался ехать на антифашистский конгресс писателей в Испанию. То есть – акция явно политическая. Но Шолохова не расстреляли на месте, за письменным столом. Более того, после вызова в Москву и разговора со Сталиным, были выпущены и руководители Вешенского района (Логовой, Красиков и Логачев), которые попали под колесо Большого террора. Впоследствии Шолохов написал о методах следствия, даже была создана комиссия по расследованию во главе со Шкирятовым, который в 1933 году уже «проверял» сигналы все того же Шолохова об организации голода. Естественно, что и в этом случае никто из ответственных лиц к ответственности не был привлечен. Зато возникло дело против самого Шолохова. Шолохов правдами-неправдами добился новой встречи со Сталиным, 23 и 31 октября 1938 года встречи состоялись и НКВДешники от писателя отстали.

Даже диссидентствующий и приговоренный к расстрелу писатель Е.Замятин в 1931 году пишет письмо И.Сталину с просьбой выпустить его за границу. Пожав плечами, Сталин подписывает разрешение. А в 1934 году Замятин заочно становится членом Союза писателей СССР.

Но за всеми делами не уследишь, серьезную проблему может закрутить и участковый, а рычагов достучаться до верху на всех писателей не хватает – вот «Повесть непогашенной Луны» Пильняка изъята, а сам он реально расстрелян. Продержись он еще полгода, может, Берия и его бы выпустил, но Пильняка расстреляли – при Ежове.

Некоторые писатели прошли через горнило чисток, но не как писатели, а как агенты НКВД. В это трудно поверить, но бывает и такое. Если для Эренбурга все более-менее обошлось, то для Бабеля – отнюдь. Хотя главной причиной печального поворота его судьбы многие считают откровенную связь Бабеля с женой наркома внутренних дел Ежова.

Зато Пастернака Сталин вообще запретил арестовывать, хотя Пастернак, по показаниям Мейерхольда, входил в ту же «террористическую группу», что и Пильняк. И несмотря на то, что родители Пастернака с 1921 года по заграницам живут, и сестра-Лида за Элиота вышла за какого-то, за англичанина, а сестра-Жозефина та вообще с Керенским якшается – Пастернак самый официальный советский поэт. Да и сам Пастернак ездил по заграницам не хуже – и в 20х годах, и в 30х, и с первой женой, и со второй. «Уму не постижимо, что я себе позволял?!» – так он выразил свое недоумение позднее, в 1954 году, в письме к Фрейденберг.

Но тогда кого из творческих людей, кроме юбиляра-Басилашвили, Сталин травил каленым железом?

Естественно, Мандельштама.

Однажды, написав свой знаменитый стих про «Горца», Мандельштам стал с выражением читать этого «Горца» везде и всем. Почитал. Арестовали. (Сталин звонил Пастернаку, интересовался, хороший ли поэт Мандельштам). Мандельштаму дали бумагу и попросили составить список слушателей и отметить тех, кто реагировал как-то особенно. Тоже арестовали. Особо опасным слушателем оказался юный Лев Гумилев. От самых радикальных последствий Гумилева спасла резолюция Сталина «освободить и доложить». И хотя «Горца» принято считать роковым произведением О.Мандельштама, как раз тогда, в 1934 году, все более-менее обошлось. Пастернак Сталину в телефон хоть и промолчал – насчет хорошего поэта, – но через год после рокового «Горца» у Мандельштама выступление в ленинградской Капелле, еще он получает пенсию с формулировкой «за заслуги в русской литературе». А чтобы восполнить творческую энергию, Мандельштам ездит по путевке на курорт, где играет с  тем самым Ежовым в теннис. Судьба Мандельштама серьезно изменилась после второго ареста, когда уже и Ежов пошел под расстрел, и Бухарин, к которому Мандельштам запросто захаживал на чай.  Как раз по ходатайству Бухарина (члена центрального исполнительного комитета, главного идеолога) Молотов и назначил Мандельштаму пенсию.

Кстати, о курортах: для  писательских нужд сталинизм строит пансионаты в Пицунде и Ялте, 22 дома творчества в самых экзотических местах необъятной страны, в 1934 году выделено 6 миллионов рублей для писательского поселка в Переделкино.

Говоря же о беззащитности советских писателей перед властью, уместно вспомнить крошечный эпизодец из жизни все того же Осипа Эмильевича.

Как-то его брат набедокурил и был арестован. В самое страшное учреждение Осип пришел с ходатайством без особого страха, предлагал взять Женьку на поруки, под свою ответственность. Ему отказали. Вопрос, впрочем, был решен через пару дней, когда включился Бухарин, но любопытна сама формулировка, с которой Мандельштам получил первоначальный отказ: «Нам неудобно будет Вас арестовать, если Ваш брат совершит новое преступление».

А что тут неудобного – взять да арестовать. Все-таки НКВД.

Можно привести и другой эпизод, о котором с разной интонацией повествуют Георгий Иванов и Надежда Мандельштам: об аресте Якова Блюмкина по своевременному сигналу Мандельштама. А ведь незадолго до этого сам Блюмкин (человек в правительстве далеко не последний) рассказывая Осипу о создающейся новой организации с очень большими полномочиями.

Из воспоминаний Эммы Герштейн можно узнать о странных предложениях Осипа, от которых Эмма – подруга семьи – отказалась. А предлагал он ей участие в неких перформансах: изображая ужас, она выбегает на улицу с криком «НКВД мучает великого поэта», в то время как Осип изображает сердечный приступ.

О.Ваксель: «Как человек, Мандельштам был слаб и лжив». Но даром убеждения обладал: в частности, Мандельштам убеждал Пастернака, что тот недостаточно любит Сталина. Это ж как это, недостаточно? А кто положил начало поэтической сталиниане, не Пастернак разве? Нет, у Мандельштама к Пастернаку явная зависть. И Ахматова вот переживала, что и коммунистическую поэму Борис первый написал, и первым из поэтов назвал Ленина гением, а еще и терновый венок ему же достался. А ведь разве не по личному, можно сказать, ходатайству Сталина забытую к 1939 году Ахматову в Союз писателей приняли? Она даже поддерживала миф о влюбленности в нее генсека. Хотя звучит это как-то противоестественно. Но не без того мифа судьбы ленинградских переводов Ахматова держала исключительно в своих руках.

Впрочем, в постановлении о журналах «Звезда» и «Ленинград» коснулись вопросов творчества и Зощенко, и Ахматовой. Но коснулись так, что Ахматова про это постановление узнала только через 9 лет, причем, от Зощенко, случайно. Но, все-таки, то были писательские разборки. Ахматову – ах! – назвали блудницей, что новостью ни для кого не стало, а Зощенку хоть и назвали подонком и трусом, но Сталин читал его рассказы членам правительства и, надо сказать, хохотали члены-то.

Теперь глава государства членам правительства современных писателей не читает, есть дела и поважнее. Да и с творческими людьми на почве юриспруденции никаких неприятностей уже быть не может. Это раньше Мейерхольд давал показания на Пастернака, Пастернак уклонился от помощи Мандельштаму, Мандельштам давал показания на сына Ахматовой, на саму Ахматову давал показания ее муж Николай Пунин, а на мужа Ахматовой Николая Пунина, судя по характеру информации, стучал кто-то из ближайшего круга.

Но теперь и отношения между писателями другие, практически, дружеские. Ни пансионатов, ни государственных премий, в домах творчества бандитские сходняки, да и сами писательские союзы дышат на ладан. То есть делить нечего, и оснований для личной неприязни нет. Скоро Переделкино переделают под практические нужды практичных ребят, и настанет золотой век литературы. Впрочем, золотой уже был. И серебряный был. Ну, значит, бронзовый, медный. В крайнем случае, каменный.

Вчера по «России» Премьер говорил, что деньги на литературу выделит, но зря это он, можно было бы и не беспокоится, судьбу этих денег мы уже знаем. Как-никак при демократии живем, а не при Сталине.

………………………..

P.S. Сталин ведь и за мужа Ахматовой, за Пунина ходатайствовал, когда узнал, что главный идеолог авангардного искусства арестован. Первый раз Пунина арестовали еще до Сталина, в 1921 году, тогда из 70 арестованных расстреляли 60. Пунина арестовывали трижды – и в 1921 году, и в 1935 году, а умер комиссар Пунин все-таки в лагере, но уже потом, уже без Сталина.