После изнурительных расследований выяснилось, что военные действия 08.08.2008 начала Грузия. Всвязи с чем Россию решили лишить права голоса в ПАСЕ. Свое решительное «лишить» сказали делегации Польши и Литвы, которые и выступили единым сплоченным фронтом. Таким образом был отмечен 70 летний юбилей: как раз осенью 1939-го Россия вернула Литве Вильнюс.

После нападения на Польшу Германии и бегства польского правительства в Лондон к этнической польской границе поспешили советские войска, но, видимо, очень спешили – и кроме Западной Белоруссии и Украины у СССР оказалась часть территории, России никогда не принадлежавшей. Советский Союз предложил Германии махнуться на Вильнюс, который за 20 лет до этого Польша забрала у Литвы. (Вероятно, этот нюанс повлиял на процесс голосования в ПАСЕ: делегация Польши проголосовала "лишить" только половиной состава.) Махнулись. Литва получила неожиданный подарок: живите, литовцы, не расстраивайтесь – ведь в марте того же 1939-го Германия забрала у Литвы Клайпеду.

(В Парламентской Ассамблее делегация Литвы проголосовала единогласно).

Как формировались принципы отношения Польши к России, более-менее понятно, чего стоит только ХХ век: http://anti-pov.livejournal.com/26890.html#cutid1

А вот о недавних наших братьях, о прибалтах, мы ведь мало что знаем.

Уничтожение, декларативное перемещение и мелкотравчатый вандализм в отношении советских памятников в Прибалтике – дело привычное. Вынесенный на согласование эстонскими властями законопроект о Дне памяти жертв преступлений сталинизма и нацизма, тоже ведь лежит в контексте антироссийских демаршей. Оно и понятно: после войны в принудительном порядке по Советскому Союзу рассеяли десятки тысяч прибалтов. А такое не забывается. Хотя государственная позиция советской Москвы в отношении Прибалтики была весьма благосклонной, а на уровне «простых граждан» прочитывался даже некоторый пиетет, генетическая неприязнь к россиянам в Прибалтике остается столь глубокой, что спокойный взгляд на историю исключает. На таком фоне даже реальная агрессия, например, той же нацистской Германии, становится неким формальным пустяком, который можно было бы и забыть, если бы не резонирующее имя Гитлера. Поэтому рядом с «жертвами сталинизма» приходится ставить и «жертв нацизма». Но и трясущимся старичкам в эсэсовских беретиках дефилировать на центральных площадях не возбраняется. А «лесным братьям» в Латвии даже положено $ 775 ежегодных вспомоществований и разные льготы-скидки: как-никак, герои – борцы за государственность, за демократию и парламентаризм.

Выслушивая яростные воспоминания, как Советский Союз мечту прибалтов о демократии и парламентаризме отобрал в 1940 году, обойдемся без риторических вопросов, какая, мол, из стран Балтии и благодаря какой стране впервые со времен Средневековья свою государственность обрела. Психология, генетическая память, спонтанная готовность лечь за страну, она сильнее доводов. И уж если суждено прибалту, выронив винтовку, лечь ничком, так лучше под Гитлера, чем под Сталина.

С горящими очами вспоминают эстонцы о выселении еще перед войной лучших своих сынов и дочерей. Из этих 11.000, правда, 30% составили уголовники (2.500 чел.) и проститутки (700 чел.), и уж совсем в прибалтийских воспоминаниях о депортации не отпечаталась гитлеровская программа «Ост».

А. Розенберг, ведущий идеолог колонизаторской политики на Востоке, в меморандуме от 25 июня 1941 г., упомянув о немецком праве на прибалтийские земли, подчеркивает: «Что касается переселенческой политики, то необходимо иметь в виду сильную германизацию 50% эстонцев [...]. В Латвии для ассимиляции пригодна гораздо меньшая часть населения. Поэтому там [...] потребуется переселение в более крупных масштабах. Аналогичного развития следует ожидать и в Литве».

Хотя политическая поляризация в Европе перед Второй мировой была делом неизбежным, именно альянс с СССР (разумеется, вынужденный) Прибалтика трактует, как проклятье.

Только надо обратить внимание, что предъявленный Советским Союзом летом 1940 года ультиматум был следствием потока тревожных сообщений дипломатов, в которых сообщалось и о XI конференции стран Балтийской Антанты, повестка которой носила антисоветский характер, и о визите начальника политической полиции Литвы в Берлин, и о том, что правящие круги в случае урегулирования конфликта лишь усилят «свою линию против договора, перейдя к деловому сговору с Германией, выжидая только удобный момент для прямого удара по советским гарнизонам».

За десять дней до ввода советских войск поверенный в делах СССР в Литве В.Семёнов информирует об активизации «деятельности германской пятой колонны и вооружении членов союза стрелков». И предъявлен ультиматум на следующий день после того, как отработанный алгоритм уже сработал: Париж был объявлен «открытым городом», поскольку военное французское командование потребовало от своего правительства немедленной капитуляции перед Германией.

И формулировку «ввод войск на территорию Прибалтики» надо бы несколько уточнить, поскольку ультиматум требовал введения дополнительных вооруженных сил. Ограниченный контингент Красной Армии (в Латвии – 20.000, в Эстонии 25.000) находился там еще с осени 1939: «На основании дружественного договора, заключенного между Латвией и СССР о взаимной помощи, первые эшелоны советских войск проследовали 29 октября 1939 года через пограничную станцию Зилупе. Для встречи советских войск был выстроен почетный караул с военным оркестром…» («Советские войска прошли в свои базы». Рига, «Газета для всех»; 5.11.1939).

Иначе говоря, и политические, и юридические основания для ультиматума были, поскольку нарушались государственные договоренности. А находился там советский военный контингент, потому что такие договоры с началом мировой войны были заключены, и заключены взвешенно: Англия и Франция не в состоянии были оказать помощь Прибалтике, а Финляндия отказалась. Еще за год до этих событий, когда Литва рассматривает возможные расклады, часть литовских военных кругов сочла, в случае  немецкой агрессии разрешить этот вопрос путем капитуляции, так как для государственности литовцев Германия представляла даже меньшую опасность, чем Польша.

В итоге, оставался Советский Союз: «…Недавно заключенный договор о взаимной помощи с Советским Союзом укрепляет безопасность наших и его границ…» (Президент Латвии К.Ульманис. «Свобода и независимость». Рига, «Газета для всех»; 26.11.1939).  Черчилль по радио так прокомментировал договор СССР с Прибалтикой: «То, что русские армии должны были встать на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против нацистской угрозы». Гитлер планировал буферную конструкцию из союзных третьему рейху государств, но присоединение Прибалтики к СССР эти планы спутало.

Естественно, отношение к СССР в коллективном сознании прибалтов выражалось птичьей формулой «фифти-фифти», но при выборе новых парламентов явка в Эстонии составила 84,1 %, в Литве 95,51 %, в Латвии 94,8 %, и парламенты – отнюдь не коммунистические, – учитывая ситуацию, быстренько приняли Декларации и о вхождении в СССР.

Потом все это назовут советской оккупацией, а тогда новый союз признали Австралия, Великобритания, Индия, Иран, Испания, Нидерланды, Новая Зеландия, Финляндия, Швеция и ряд других.

Но, глядя, как веселится оккупированный Париж, какой насыщенной культурной жизнью живет его население, возросшее аж в три раза – от 1 до 3 миллионов, – как заигрывают с завоевателями французские модницы, как в сентябре 1940-го происходит про-гитлеровский переворот в Румынии, и, прислушиваясь к заявлениям Черчилля, мол, Германия вот-вот двинется на восток, Прибалтика почесывает мудрый затылок и задается досадным вопросом: а не поспешили ли? Если уж терять независимость, то надо бы тендер хотя бы.

Прибалтика, конечно, давно мечтала о свободе, демократии и парламентаризме, но со свободой, демократией и парламентаризмом в Прибалтике, если честно, все равно не складывалось. В 1926 году лидер националистической партии устраивает в Литве военный переворот, парламентскую республику упраздняет и устанавливает авторитарный режим. В Эстонии в 1933 году, после выхода на политическую сцену партии, которую эстонцы стесняются называть фашистской, тоже происходит ограничение законодательной власти парламента, сокращение вдвое количества парламентариев, усиление власти президента. А в 1934 году сам глава правительства Латвии совершил государственный переворот и, опять-таки, установил авторитарный режим: распустил парламент, часть депутатов арестовал, все политические партии запрещены.

А с другой стороны, учинившие фашистский переворот в Эстонии Пятс и Лайдонер (ставшие президентом и, соответственно, главнокомандующим), с 1936 года получают от Германии денежную дотацию. Под предлогом различных торговых соглашений Эстония наполняется немцами, формируется про-германское лобби. Премьер министр Эстонии Энпалу, являясь таким лоббистом, ведет активную политику по сближению с Германией, в 1937 году от Германии поступают директивы и, главное, средства на организацию в Эстонии шпионских и диверсионных групп для переброски в СССР. И хотя эстонская армия была отрицательно настроена в отношении Германии, правительство Эстонии выделило миллион английских фунтов на приобретение в Германии вооружения всех видов, включая артиллерию и танки.

Аналогично и в Латвии: правительство целиком на службе Германии, генеральный секретарь латвийского МИДа Мунтерс – германский агент, президент Латвии Ульманис всецело зависит от Берлина.

А Литовский президент Сметона после событий лета 1940 года попросту в Германию бежал.

В конце концов, зря, что ли, заключались с Германией договоры и пакты?

Эх (почесывая мудрый затылок), наверное, поспешили.

И после нападения Германии на СССР, последовали восстания в крупных городах Литвы. В Каунасе было провозглашено Временное правительство, а во время восстания убито около 5.000 советских солдат. Правда, после немецкой оккупации Литвы Временное правительство упразднено, активисты арестованы. Но по окончании войны борьба-то за независимость продолжилась: от рук «лесных братьев» в послевоенные годы в Литве убито 25.108, правда, отыгрались в основном на своих, на литовцах – 23.000. Эстония вот явно имитировала борьбу – убито всего 891 гражданское лицо, да и Латвия проявила себя весьма жидковато – 2.208. Зато именно Латвия раньше всех поднялась на борьбу, а первой ласточкой гражданского сопротивления и буревестником несогласия выступил простой человек Янис Берзиньш, волостной староста из Валмиерского уезда: еще 4 сентября 1940 года он составил акт об ущербе, нанесенном Красной армией школе Коциньской волости, в которой военные размещались. Акт был направлен куда следует, и содержал 50 наименований: две половые щетки, стеклянная бутыль, четыре школьные парты, наглядное пособие «Пчеловодство в Латвии», деревянный циркуль, восемь квадратных метров линолеума, тачка, мусорники деревянные – 10 штук. И т.д. В качестве самой тяжелой утраты фигурируют три унитаза на общую сумму 195 латов, а самой несущественной пропажей оказался портрет Министра просвещения Тентелиса (1 сантим), но, понятно, дело-то не в деньгах, дело в принципе.

Бренд «лесные братья» был присвоен латышами и эстонцами, мужественно ушедшими в леса, из баллад Средневековья. Нынешние дотации героям леса выглядят несколько нарочито, поскольку пошли братья в лес по причине простой: энтузиазма воевать – на советской ли стороне, на немецкой ли, – не имели. Что, впрочем, оставшимся не мешало заниматься карательными действиями: батальон под командованием доблестного Импулявичуса (1000 чел.), участвуя в карательных акциях в Белоруссии, уничтожил около 50 тыс. Включат ли их в число «жертв преступлений», или – как не прибалтов – в День памяти вспоминать не станут? Но ведь и с прибалтийскими жертвами картина интересная: батальоны А.Импулявичуса и К.Шимкуса насмерть покарали около 40 тыс. литовцев. По какой категории будут проходить эти 40 тыс. – жертв нацизма, или жертв сталинизма? А всего таких карательных батальонов было создано 20. В одной только Литве. В Эстонии же было сформировано аж две бригады СС, что крайне почетно. И, естественно, все евреи в Прибалтике во время войны были уничтожены.

Вышедшие после войны из своих лесов с повинной, были амнистированы, но в лесах оставалось 33.000 «братьев». В 1947-48гг. из Прибалтики выслали 70.000 «братьев» и прочих «лесных» родственников. Не расстреляли, не послали в лагеря – только выслали подальше от мест дислокации «братьев», потому что «братья», героически отсидевшись в лесах, впоследствии занимались не только бандитизмом (2/3 «братских» жертв никакого отношения к советской власти не имели): как раз в 1947-48 годах «братья» завязывают контакты с английской и американской разведкой. А тут уж другой коленкор получается.

Впрочем, все равно это жестоко. Хотя, и не более жестоко, чем отправка таких же 70.000 таких же прибалтов в Германию – в период оккупации.

Даже гибель в период немецкой оккупации более 370.000 жителей Литвы не изменила вектора литовских симпатий: по отношению к россиянам они остались непреклонны. Видимо, война многое списывает, а вот депортация в мирное время ни под какими углами обсуждению не подлежит.

Надо прибалтам отдать должное: они так основательно поставили дело протестного возмущения, что вопрос о самых репрессируемых народах в СССР можно не задавать. Однако на языке сухих цифр печальная повесть звучит так: перед войной, в 1941 году в ГУЛАГе суммарная численность эстонцев-литовцев-латышей составляла 6.393, что соизмеримо с суммарной численностью иранцев-китайцев-корейцев (которых наскребли, вероятно, в бродячих цирках для отчетности по национальному спектру); в послевоенном 1947 году ГУЛАГ пополнили военные преступники и суммарная численность прибалтийских узников выросла в шесть раз, но и в расширенном составе они могли составить конкуренцию только экзотической сборной поляков-татар-казахов; и лишь в 1951 году, когда население ГУЛАГа достигло максимальных значений за всю эпоху сталинизма, а ряды заключенных прибалтов пополнили «лесные братья», их численность возросла еще в три раза и, практически, догнала белорусов.

После выхода из СССР в Прибалтике пошла совсем другая жизнь: горячей воды хоть залейся – по нечетным дням, с 18.00 до 20.00. А в 2004 году Литва даже вышла на первое место среди стран СНГ: пусть и по числу самоубийств, но на первое. Поэтому волны воспоминаний про 50-летнее иго вызывали у прибалтов одно устойчивое желание - двигать советские памятники.

Конечно, создание портов, заводов, всей индустриальной инфраструктуры стран Балтии, дорог, национального кинематографа (как-то он там поживает?) и другие материальные коврижки эпохи социалистического строительства на весы истории Прибалтика класть не собирается, это цинично. Впрочем, инкриминировать Советскому Союзу экономическое строительство в Прибалтике тоже сложно. Тогда-то и вырывается из груди каждого прибалта самый испепеляющий аргумент – большевизм.

Но большевизм не российское явление.

Для начала вспомним не спеша, как при успешном наступлении Юденича на Петроград в октябре 1919-го Лондон перекрывает ему возможность закупки вооружения, а британский флот, который должен был прикрывать наступление Юденича со стороны моря, почему-то уходит в Ригу. Эстонские части, союзные Юденичу, синхронно фронт покидают (как раз под командованием упомянутого выше Лайдонера – будущего фашиста-переворотчика). А Троцкий, словно что-то почуяв, уже направил войска красных на оголенные участки. Но интуиция Троцкого ни при чем: из меморандума эстонского правительства Верховному Совету следует, что именно с октября 1919-го эстонское правительство ведет переговоры с большевиками. Через пару месяцев, когда Эстония наполнилась десятками тысяч беженцев и разбитых белогвардейцев, начались массовые убийства русских: их загоняли в концлагеря, убивали на улицах. Они не будут проходить по шкале жертв сталинизма и нацизма, так как ни сталинизма, ни нацизма еще не было. Но большевизм был. Как изложено в докладе о причинах неудачи борьбы с большевиками на Северо-Западном Фронте, множество русских просто умерло – женщин и детей заставляли сутками лежать на морозе. Но игра стоила жертв, поскольку по Тартускому договору от 2 февраля 1920 в придачу к своей независимости Эстония получает от благодарных большевиков и тысячу квадратных километров российской территории. В благодарность за эту благодарность через порты Таллина и Риги большевики вывозят российское золото тоннами, а заодно сырье, бриллианты и прочие ценности. Куда вывозят? К заказчикам революции, к режиссерам. Уже сам факт такого потрошения говорит, что корни большевизма не в России. Кстати, откачка советских богатств на Запад через прибалтийские страны происходила не только в годы революции, но и в годы перестройки.

Как помним, Россия большевизм категорически не приняла. Потому-то и оказалась залитой кровью. С другой стороны, не лично же Троцкий пострелял 15 миллионов, и не сами же они застрелились. А такие масштабы очень органичны для идиомы «жертвы репрессий».

То, что большевизм – совершенно чуждое русской природе явление, иллюстрируют списки Комитета внутренних дел вместе с чрезвычайками Петрограда и Москвы: из 64 членов только Антонов и Александрович русские. Зато как переливаются фамилии латышей: Бицис, Вацетис, Глейзер, Дулис, Дейбкин, Дейбол, Закис, Карлсон, Кальманович, Лацис, Мербис, Модель, Пайкис, Петерс, Полонский, Шауман, Шнеур, Янсон.

Симфония! А что сказать о рядовых борцах за дело революции, о латышских стрелках? Они справедливо увековечены советской властью в суровом граните – ведь есть за что.

Ибо в период становления новой власти латышские стрелки были везде: в городах, селах, станицах, на фронтах – северном, южном, восточном и западном. Многие авторы считают, что их борьба за установление коммунистического режима в России и стала одним из главных факторов, приведших Красную армию к победе. Латышский публицист и бывший военный корреспондент при латышских войсках во время первой мировой войны, Я.Пориетис в своей книге «Легендарные пути стрелков» пишет: «Восемь испытанных в боях полков держали в своей власти страну. Достаточно было одной роты, взвода и даже меньшего подразделения, чтобы власть была в руках стрелков». Такая успешность объяснялась тем, что в первой половине 1918 г. армии у большевиков не было, только Латышская стрелковая дивизия была вооружена и дисциплинирована. Эти 8 полков были сформированы во время Первой мировой войны, но уже в мае 1917-го они выступили за пролетарскую революцию и свержение буржуазного Временного правительства. К июню 1917-го, то есть еще до Октябрьского переворота, каждый 15-й стрелок был коммунистом. Отказ вести боевые действия на фронтах Первой мировой и переход 50.000 стрелков на сторону большевиков сделал Ригу беззащитной перед немцами, и сражались за столицу Латвии исключительно корниловские батальоны.

Зато везде, где возникали антибольшевистские мятежи, возникали и доблестные стрелковые батальоны. География участия латышских стрелков в установлении советской власти широка: Арзамас, Архангельск, Белгород, Великие  Луки, Витебск, Вологда, Екатеринбург, Ижевск, Калуга, Курск, Могилев, Москва, Нижний Новгород, Орел, Пенза, Петергоф, Петроград, Псков, Ростов, Рыбинск, Самара, Саратов, Сызрань, Тамбов, Харьков, Ярославль и еще полтора десятка менее крупных городов.

«Они настолько доказали свою лояльность, что были единственными полками из всей старой Русской армии, которые были включены в Красную армию целиком, со всеми своими соединениями». Так пишет американский историк С.Пэдж.

Шведский публицист А.Кюнг: «Борьба латышских стрелков была решающей и поистине мирового значения. Позднее Ленин открыто признался, что без латышских стрелков большевики не смогли бы победить». Латышский историк Э.Андерсонс: «Их победы в известной степени решили судьбу не только прибалтийских стран, но и судьбу всего мира». Немецкий историк К.Гримм: «Латышские стрелки были решающим фактором большевицкого триумфа, и это совсем не случайно, что на высокий пост главнокомандующего Красной армией был призван Вациетис».

Кстати, в военном комиссариате (из 43 членов) русских не было никого.

А вот прибалтийские товарищи на руководящих постах зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Создатель и один из руководителей ВЧК товарищ Петерс, чтобы не утратить квалификацию, любил расстреливать собственноручно и даже малолетнего сынишку привлекал к этой забаве. Начальник отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией товарищ Лацис, тот теорию считал важнее практических навыков – чертил графики, считал количество жертв, селекционировал их по возрасту, полу и классовой принадлежности. Его цифры потом очень пригодятся для предметного разговора о репрессиях: только в Холмогорах (СЛОН) за январь-февраль 1920 года было расстреляно 11.000 чел. Именно товарищ Лацис был теоретиком «красного террора». И кому же в таких условиях – условиях новой идеологии, новой структуры по исполнению наказаний и новой юридической терминологии («враг народа») – можно доверить пост Верховного судьи РСФСР? А только товарищу Стучке. Члену Коммунистической партии с 1895 года, теоретику государства и гражданского права, с твердых марксистских позиций критиковавшему буржуазную юридическую науку, смело и во весь голос утверждавшему революционную роль советского права в борьбе за построение социализма. И кому в сложнейшей обстановке можно доверить работу в ВЧК, в следственной комиссии по делу о мятежах, о шпионаже, о стрельбе наощупь тетушки Каплан и в Верховном ревтрибунале РСФСР? Товарищу Кингисеппу. И если можно кому-то доверить пост генерального секретаря ВЦСПС, да и вообще – генерального секретаря, вместо Сталина (а такая версия рассматривалась) – то, конечно же, товарищу Рудзутаку, коммунисту с 18 лет.

Выступая с инициативой создания «Дня памяти сталинских репрессий» прибалтийские братья как-то упорно ассоциируют это забавное слово «СЛОН», и менее забавное «враг народа», и весь большевистский геноцид с именем Сталина, что исторически не верно. Все это возникло в первые годы советской власти, когда Сталин и в первую пятерку знаковых партийцев не входил. Сталину же, чтобы добиться такой статистики, пришлось бы заниматься своими чистками 164 года. Зато сами выкрики о сталинских репрессиях как бы предполагают, что вспоминать о первых годах советской власти не обязательно. А ведь и рутинными расстрелами тогда тоже занимались латышские стрелки. Да, расстреливать они умели. И любили. Еще разведка белых частенько докладывала, что неопытные солдаты рабоче-крестьянской красной армии отказывались стрелять в пленных – так выручали латышские стрелки. Но умели расстреливать латышские стрелки не только пленных: 6-ой Тукумский латышский полк 5 января 1918 года взял да и расстрелял ликующую толпу людей с флагами – они, видите ли, собрались приветствовать начало демократического строя в России, а возле Таврического дворца не положено, там заседание Учредительного Собрания.

Короче, «если бы не было латышских стрелков, не было бы и большевицкого правительства» (Я.Сескис, латышский дипломат). Можно, сделав по воздуху пальцами, говорить об «отдельных персонажах», о том, что 50.000 латышских стрелков это еще не вся Латвия, но, несмотря на различное отношение в Латвии как к большевикам, так и стрелкам, 25 ноября 1917 г. на выборах в Учредительное Собрание в Латвии за большевиков проголосовало 72% из всех отданных голосов.

……………………………..

«День памяти жертв преступлений», законопроект которого вынесен на обсуждение эстонскими властями, должен отмечаться 23 августа – как бы в день подписания пакта Молотова-Риббентропа. Что ж, наверное, «День памяти жертв» нужен. Нужен и вообще, и в Прибалтике. Нужен, как напоминание и предостережение. Только вот стоит ли привязывать его к пакту, – ведь за пару месяцев до того вся Прибалтика позаключала с Гитлером аналогичные договоры, – и формулировка преступлений должна быть поделикатней, что ли, пообтекаемей. А фразы про большевизм вообще лучше не произносить.